Смотрите, какая штука. Когда люди слышат слово «развод», они представляют себе суд, адвокатов, крики и делёж имущества. А когда слышат «медиация» — представляют что-то расплывчатое: то ли психолога, то ли переговорщика, то ли человека, который скажет «обнимитесь и помиритесь».
Ни то, ни другое, ни третье. Давайте разбираться.
С 1991 года я работаю с людьми — как психотерапевт, как бизнес-психолог, как профессиональный медиатор. И вот что я точно понял за эти годы: развод — это не катастрофа. Катастрофа — это развод, проведённый так, что потом все участники годами восстанавливаются. И дети — в первую очередь.
Расскажу одну историю. Не потому что она идеальная. А потому что она настоящая — со всеми срывами, тупиками и моментом, когда всё чуть не рухнуло.
Как это было: Роман, Настя и момент, когда всё повисло на волоске
Роман и Настя. Ему сорок три, ей тридцать восемь. Четырнадцать лет вместе, двое сыновей — одиннадцать и семь. Пришли не мириться. Пришли расходиться.
Настя нашла меня через знакомых. Роман согласился попробовать, но, как он сам потом признался, «пришёл, чтобы жена отстала».
Первым делом я встретился с каждым по отдельности. Это стандартная процедура — предварительные встречи. Их смысл простой: дать каждому высказаться без свидетелей, без необходимости держать лицо, без страха, что слова будут использованы против него.
Настя на своей встрече сказала: «Я устала. Мы три года живём как соседи. Но я не хочу, чтобы мальчишки потеряли отца».
Роман на своей: «Она уже всё решила. Я просто не хочу, чтобы меня обобрали через суд. И чтобы дети остались нормальными».
Обратите внимание: они думали, что хотят разного. А на самом деле оба хотели одного — чтобы дети не пострадали, и чтобы процесс прошёл без уничтожения друг друга. Это типичная ситуация. Люди приходят с позициями («квартира моя!», «нет, моя!»), а за позициями стоят интересы, которые часто совпадают.
Первая совместная сессия прошла напряжённо, но рабочую. Вторая — тоже. Мы разобрали расписание детей, проговорили, кто где живёт. Роман предложил разумную схему: Настя с детьми остаётся в квартире, он снимает жильё, ипотеку делят.
А на третьей сессии всё взорвалось.
Речь зашла о даче. Дача досталась Роману от родителей. Настя считала, что вложила в неё деньги и труд. Роман считал, что это — его семейное. Голоса поднялись. Настя встала и сказала: «Всё, я ухожу. Этот цирк бессмыслен. Увидимся в суде».
И вот это — тот самый момент, ради которого медиатор и нужен. Я попросил паузу. Не Настю «успокоиться» — а именно паузу. Десять минут. Вышел с ней в коридор. Спросил одно: «Настя, если вы сейчас уйдёте — что будет завтра?»
Она помолчала. Потом: «Завтра будут адвокаты. И дача будет стоить нам обоим дороже, чем она стоит на самом деле».
Вернулись. Роман сидел, уставившись в стол. Я предложил отложить вопрос дачи — вернуться к нему после того, как закроем всё остальное. Когда общих договорённостей уже много, одну спорную точку решить проще. Так и вышло. К пятой сессии дачу разрулили за сорок минут: Роман сохранил собственность, Настя получила компенсацию из его доли в другом имуществе.
Шесть сессий. Два с половиной месяца. Медиативное соглашение заверили у нотариуса. Без суда. Без адвокатов, которые зарабатывают на вашей войне.
Что такое медиация и как она работает по закону
Медиация в России — не самодеятельность и не модная услуга. Это процедура, закреплённая Федеральным законом 193-ФЗ «Об альтернативной процедуре урегулирования споров с участием посредника (процедуре медиации)».
У неё четыре принципа, и они не декоративные:
Добровольность. Никто не может заставить вас прийти на медиацию и никто не может заставить вас остаться. Настя встала и собралась уходить — это её право. Медиатор не держит за руку.
Конфиденциальность. Всё, что сказано в кабинете медиатора, остаётся в кабинете. Медиатор не может быть вызван свидетелем в суд. Это не психологическая «договорённость о конфиденциальности» — это закон.
Нейтральность медиатора. Я не на стороне мужа. Я не на стороне жены. Я не высказываю мнений о том, кто прав. Моя работа — обеспечить процедуру, в которой оба могут думать, говорить и договариваться.
Равноправие сторон. Одинаковое время, одинаковое внимание, одинаковые возможности.
Как это выглядит на практике? Предварительные встречи с каждым — одна-две. Совместные сессии — обычно от трёх до шести. Между сессиями стороны думают, считают, советуются с юристами (это нормально и правильно). Результат — медиативное соглашение, которое можно заверить нотариально. После нотариального заверения оно имеет силу исполнительного документа: не нужно идти в суд, чтобы его исполнить.
Средняя продолжительность — два-четыре месяца. Стоимость — от тридцати до восьмидесяти тысяч рублей за весь процесс, в зависимости от сложности. Для сравнения: судебный развод с разделом имущества и спором о детях легко тянется год и обходится в несколько сотен тысяч, если считать адвокатов обеих сторон, экспертизы и потерянные нервы.
Медиация — это не терапия и не суд. Это третий путь
Здесь важно не перепутать три совершенно разные вещи.
Суд решает: кто прав, кто виноват. Это состязательная система. У каждого — адвокат, задача которого — выиграть. Даже если вы оба хотите мира, система заточена под противостояние. Два нормальных, разумных человека за три месяца судебных заседаний могут превратиться в людей, которых сами потом не узнают. Потому что суд — это хронический стресс. А в стрессе мы все — не лучшая версия себя.
Семейная терапия — это работа с отношениями. Терапевт помогает понять, что между вами, и по возможности починить. Терапия — про «сохранить» или хотя бы «понять, почему не сложилось». Это ценная работа, но она про другое.
Медиация — это когда решение расстаться уже принято. Вопрос один: как разойтись так, чтобы потом не стыдно было смотреть в глаза собственным детям, да и друг другу. Медиатор — не мудрец, не целитель и не арбитр. Медиатор — процедурный специалист, который создаёт условия, в которых два взрослых человека могут договориться сами. Именно сами. Решение принимаете вы — не я.
Вот Роман с Настей: я не придумал ни одного из их решений. Я задавал вопросы, следил за процедурой, останавливал, когда начинало закипать, и возвращал к делу, когда уносило в прошлые обиды.
Что происходит с детьми, когда родители воюют
На четвёртой сессии Настя рассказала, что младший, семилетний Тёма, начал плохо спать. Просыпается среди ночи и приходит к ней: «Мама, а вы с папой ругаетесь?»
Они при детях не ругались. Ни разу. Но дети чувствуют напряжение, как барометр чувствует давление. Им не нужно слышать крики. Достаточно напряжённого молчания за ужином, мамы, которая отводит взгляд, когда папа что-то говорит, и двери, закрытой чуть громче обычного.
Тёма не понимал, что происходит. Но тревога поселилась внутри и начала тихо делать свою работу: бессонница, капризы, «не хочу в школу».
Когда Настя это рассказала, Роман — большой, крепкий мужик — сглотнул и тихо спросил: «Что мы можем сделать?»
Не «что ты можешь сделать» — «что мы». Это был поворотный момент. Не я его к этому подвёл. Он сам туда пришёл, потому что услышал факт, который невозможно отрицать: сын не спит.
Они договорились рассказать мальчишкам вместе. Сели дома вчетвером. Старшему, одиннадцатилетнему Лёше, сказали: «Мы больше не будем жить вместе. Мы так решили оба. Но ты и Тёма — наши. Навсегда. У вас теперь два дома, а не ноль. И мы оба рядом».
Тёма спросил: «А вы больше не будете молчать?»
Настя потом рассказывала, что эта фраза её подкосила сильнее, чем любая ссора. «Молчать» — это то, что семилетний ребёнок заметил как главный признак беды. Не крики. Молчание.
После того разговора Тёма стал спать. Не сразу, не за одну ночь — но через пару недель бессонница ушла. Детям не нужна иллюзия «всё прекрасно». Им нужна правда и уверенность: что бы ни происходило между мамой и папой — я в безопасности, меня любят оба.
Когда медиация не подходит
Я не буду делать вид, что медиация — волшебная таблетка. Она не подходит в нескольких случаях, и говорить об этом — моя профессиональная обязанность.
Насилие. Если в семье есть физическое или психологическое насилие — медиация невозможна. Нельзя вести переговоры между сторонами, которые не равны. Жертва насилия не может свободно говорить в присутствии агрессора, даже если он сидит тихо и улыбается.
Криминал. Если речь идёт о сокрытии имущества, подделке документов, угрозах — это не к медиатору, это к правоохранительным органам.
Радикальное неравенство переговорных позиций. Когда один партнёр контролирует все финансы, а второй понятия не имеет, сколько у семьи денег — сначала нужно выровнять информационное поле, и только потом садиться за стол.
Желание наказать. Если одна из сторон пришла не договариваться, а победить — медиация буксует. Она работает только при обоюдной готовности к честному разговору.
Во всех остальных случаях — работает. Иногда тяжело, иногда со слезами, иногда с хлопаньем дверьми и возвращением через десять минут. Но работает. Потому что в основе медиации — простая идея: два взрослых человека способны договориться, если им не мешать.
Что в итоге
Роман и Настя развелись. Официально, с печатью. Дети живут с Настей, каждые выходные — у Романа. Летний отпуск планируют вместе. На родительские собрания ходят оба.
Роман написал мне через полгода: «Андрей, мы с Настей сходили с мальчишками на каток. Все вчетвером. Лёша потом сказал: «Пап, а прикольно, что вы можете нормально разговаривать». Знаете, ради одной этой фразы — стоило».
Развод — это не конец семьи. Это конец брака. А семья продолжается — в другой форме, без общей спальни, но с общей ответственностью за тех людей, которых вы вместе привели в этот мир. И то, какой будет эта новая семья, зависит от того, как вы пройдёте этот путь.
Можно через суд — долго, дорого, больно. Можно через медиацию — тоже непросто, но по-человечески. С уважением к другому и к себе. С договорённостями, которые вы приняли сами, а не которые вам назначил судья, видевший вас двадцать минут.
Если вы стоите на пороге этого решения — запишитесь на предварительную консультацию. Не для того, чтобы я что-то решил за вас. А чтобы вместе разобраться: подходит ли медиация в вашей ситуации и с чего начать.
Читайте также: